Правильно. Но чем занимались они на досуге? НИНЕЛЬ ФИЛИППОВНА. Чево такое? СВЯТУС. На досуге, Нинель Филипповна, пожилые люди считали деньги...
Это я. Огастес. Опять вы? Это смехотворно. Какое право вы имеете называть себя столь громким именем? Письмоводитель. Не обязательно Горацио Флойд. Можете называть меня просто Бимиш...
Отсюда позвольте заключить, что физиология человека почти абсолютно одинакова и стоит вне зависимости от прост..
Архивные услуги Компания гарантирует архивные услуги: строгая конфиденциальность. Выгодные условия сотрудничества. www.mosarchiv.ru
благоустройство жилой территории. ФирмаМечта реализует полный комплекс работ по благоустройству, в том числе уборку отходов, асфальтировку дорог. Многолетний опыт, успешная реализация проектов любой сложности дозволяет нашей организации повторять, что для нас нет невыполнимых заказов в плане благоустройства. www.firmamechta.ru
Род. в Петербурге. Ум. в Петрограде. Отец был профессором права в Варшавском университете, а мать литературной переводчицей. Юность провел с дедушкой - ректором Петербургского университета, где Блок изучал юриспруденцию и филологию. Россия была "прекрасной дамой" Блока, черты которой он находил то в женщине, раздавленной колесами, то в острожной тоске мимолетного взгляда из-под крестьянского платка. Блок был певцом распада и в то же время его беспощадным обвинителем - тем самым гумилевским аистом на крыше, видящим сверху, как в город с кораблей "пробирается зараза". Когда один из критиков обвинил Сологуба в том, что "передоновщина" в нем самом, Блок горько заметил: "Передонов — это каждый из нас". Беспощадность к эпохе Блок начинал с беспощадности к самому себе. Однажды он проронил: "В большинстве случаев люди живут настоящим - то есть ничем не живут". Революцию Блок воспринял как историческое возмездие за распад уже сильно пованивавшей монархии. Встретив Маяковского ночью в революционном Петрограде, Блок сказал: "Костры горят... Хорошо...- И добавил:- А у меня в деревне библиотеку сожгли..." Призывая "слушать музыку революции", Блок тем не менее предвидел удушение российской культуры после того, как свершилось мрачно-ерническое предсказание Пушкина: "Кишкой последнего попа последнего царя удавим". Царь, кажется, действительно оказался последним, а вот страдания народа оказались далеко не последними. "Но покой и волю тоже отнимают... Не ребяческую волю, не свободу либеральничать, а творческую волю и тайную свободу..." Для Блока в предстоящем торжестве кровавого бескультурья места не было. С одной стороны, его пытались "поставить на службу революции", читали в агитбригадах конец "Двенадцати" так: "В белом венчике из роз - Впереди идет матрос". С другой стороны, ему демонстративно не подавали руки за то, что он "продался большевикам". Волошин по-своему толковал конец поэмы так: большевики ведут Христа на расстрел. Христианского смысла поэмы не уловил никто, потому что формула "кто не с нами, тот против нас" была свойственна не только красным, но и белым. А Блок не был ни тем, ни другим. Он, как большой поэт, не мог быть примитивно одноцветен. Кто-то точно сказал, что "Блок умер от смерти". Блок умер вместе со своей эпохой, с ее культурой, одинокими обломками которой остались Ахматова, Цветаева, Пастернак.
Источник www.litera.ru
Тем временем:
... Ты не исключение. У тебя комплекс моей неполноценности.
Как известно, Лаврентию Берии поставляли на дом миловидных старшеклассниц. Затем его шофер вручал очередной жертве букет цветов. И отвозил ее домой. Такова была установленная церемония. Вдруг одна из девиц проявила строптивость. Она стала вырываться, царапаться. Короче, устояла и не поддалась обаянию министра внутренних дел. Берия сказал ей: - Можешь уходить. Барышня спустилась вниз по лестнице. Шофер, не ожидая такого поворота событий, вручил ей заготовленный букет. Девица, чуть успокоившись, обратилась к стоящему на балконе министру: - Ну вот, Лаврентий Павлович! Ваш шофер оказался любезнее вас. Он подарил мне букет цветов. Берия усмехнулся и вяло произнес: - Ты ошибаешься. Это не букет. Это - венок.
Хармс говорил: - Телефон у меня простой - 32-08. Запоминается легко: тридцать два зуба и восемь пальцев.
Дело было на лекции профессора Макогоненко. Саша Фомушкин увидел, что Макогоненко принимает таблетку. Он взглянул на профессора с жалостью и говорит: - Георгий Пантелеймонович, а вдруг они не тают? Вдруг они так и лежат на дне желудка? Год, два, три, а кучка все растет, растет... Профессору стало дурно.
Расположились мы с Фомушкиным на площади Искусств. Около бронзового Пушкина толпилась группа азиатов. Они были в халатах, тюбетейках. Что-то обсуждали, жестикулировали. Фомушкин взглянул и говорит: - Приедут к себе на юг, знакомым хвастать будут: "Ильича видели!"
Пришел однажды к Бродскому с фокстерьершей Глашей. Он назначил мне свидание в 10.00. На пороге Иосиф сказал: - Вы явились ровно к десяти, что нормально. А вот как умудрилась собачка не опоздать?!
Сидели мы как-то втроем - Рейн, Бродский и я. Рейн, между прочим, сказал: - Точность - это великая сила. Педантической точностью славились Зощенко, Блок, Заболоцкий...
